Ломоносов округлил рот бубликом, показал Свентицкого.

— Вирши из вас кто любит?

— Почитываем, — отвечает Коля Крашенинников. — Тредьяковского знаю: «Начнут на флейте стихи печальны, зрю на Россию чрез страны дальны…» Цидулку Сумарокова еще знаю. Когда отец мой умер, Сумароков в цидулке о нас с братом напомнил…

— Как же, знаю. — Ломоносов ерошит Колины волосы. — «Когда б ваш был отец приказный человек, так не были бы вы несчастливы вовек…» Знаю, братец!

— После цидулки меня и приняли в гимназию на казенный кошт.

— Да, Коля, отец твой не был приказным человеком, оттого и не нажил состояния. А вот натуралист был замечательный. Его книга о Камчатке преполезнейшая.

— Дома у маменьки много гербариев осталось.

— А сам не собираешь?

— Раньше засушивал, да бросил.

— Вот, братец, напрасно.

— Терпения не хватило, Михаил Васильевич.

— А приучайся. Отец твой, Коля, помню, богатейшую коллекцию собрал для кунсткамеры. Флору вокруг нашей столицы изучал. Как-то показал мне свое описание. Пятьсот шесть растений. Знаешь про это?

— Знаю. И еще кой-чего знаю, мать рассказывала.

— Чего же?

— А то сами не знаете? Пятьсот седьмое растение в отцову коллекцию дали.

— Было такое! — Михаил Васильевич утер платком лысину, щеки его разгорелись. — А как, изволь, быть? Я ведь не ботаник. А приметил: в крашенинниковской коллекции нет любимого мною колокольчика широколистного. А эти колокольцы в моем летнем поместье в Усть-Рудицах повсюду росли. Вот и напомнил твоему отцу…

Ломоносов не наставляет их, никаких профессорских речей не держит.

— Всюду надо постигать тайности земли. Бесполезны тому руки, кто не имеет зорких глаз.

Тайности земли… Ломоносов говорит о них пылко, заразительно. Нет тайностям земли ни конца ни края. Не за ними ли отправился на Камчатку Крашенинников Степан Петрович? Ради них поплатился жизнью профессор Рихман. А сейчас русские люди желают обрести северный путь по Ледовитому океану. Экспедиция капитана Чичагова готовится в долгое и опасное плавание.