Шарап со Звягой уже приготовили скудную походную еду: на платке был разложен кыпчакский сыр, сухари да горкой ссыпана была заморская сушеная ягода, все взяли еще в кыпчацком обозе.

Сидели, сложив ноги по-кочевницки, не спеша, трапезничали. Хорош был отдых на пороге родной земли. Прожевав сыр с заморскими ягодами, Серик спросил:

— Шарап, а чего ты вечно отказываешься рассказать, как батя погиб?

Шарап проворчал:

— Вот непоседа… Сидим, трапезничаем, отдыхаем… Нет, все испортить… Как, как… А как погибают? По-глупому… По-умному-то никто не погибает… Так же вот, взяли хорошую добычу, и нет бы, прямиком домой — завернули во фряжское поселение; припасами разжиться, да и на заморских людей поглядеть. И прямиком напоролись на своего старого знакомца, которого еще в прошлом году ограбили. Он — в крик. А в селении большой конный отряд стоял. Пока они седлали, мы далеко успели уйти. Надо было прямиком уходить, на полуночь, а мы с умной-то головы, крюк сделали берегом моря. Мол, следы запутать, погоню в другую сторону пустить. Половецкий воевода бывалым человеком оказался, наперерез нам повел своих. Вот и встретились на узкой дорожке, мы трое, и два десятка половцев. И прорвались ведь! Потому как кони у нас были отдохнувшие, мы как раз с дневки поднялись, а половцы своих загнали. В конном бою — удар, главное. Половцы строем стояли, а мы с разгону в копья их. Им бы спешиться, да копья в землю упереть. Балка-то неширокая была. Мы уж ускакали, но один успел из самострела стрелу пустить, и надо же, угадала твоему бате промеж лопаток… — Шарап вздохнул тяжко, и докончил: — Все, не пытай ты меня больше. Павших в таких набегах русичей, хоронят половцы, по своему христианскому обряду…

Доели молча. Как всегда, первую, самую безопасную, стражу, доверили стоять Серику.