Рванувшись с места, он свернул на улицу, ведущую к софийскому шоссе. Дорога была безлюдной и унылой. Но вскоре из-за поворота показалась колонна солдат. Вероятно, из-за ремонта обрушившегося моста им пришлось сойти с поезда и идти в город пешком. Конец колонны терялся в туче пыли. Солдаты шли молча, поникшие от усталости, исхудалые, озлобленные лишениями, но все еще стянутые цепями уже пошатнувшейся дисциплины. Обтрепанная, вылинявшая одежда, измятые фуражки, дырявые сапоги, запыленные и хмурые лица, враждебно глядевшие на вылизанную машину и свежее, холеное лицо сидевшего за рулем, – все это промелькнуло перед Бенцем, пока колонна шла мимо. И хотя то были болгары, нечто вроде стыда шевельнулось у него в груди; он подумал о своем новом мундире, перетянутом блестящими ремнями, о легкой жизни в тылу и развлечениях. У него отлегло от сердца, когда он перестал ощущать на себе взгляды солдат.

Каждый вечер Бенц совершал по шоссе автомобильные прогулки, выжимая из машины максимальную скорость. В быстрой езде было что-то напоминавшее жгучий вкус выпитого залпом спиртного. Притормозив на извилистом участке пути, он помчался к небольшому возвышению на горизонте, откуда шоссе по прямой спускалось вниз. Прежде чем насладиться бешеной ездой, он, остановив машину, оглядел дорогу. Ни точки не виднелось на светлой ленте шоссе. Бенца охватило тщеславное сознание власти над бездушной мощью мотора, который с безумной скоростью домчит его до кромки горизонта и доставит обратно. Минуту спустя яростный свист ветра в ушах слился с ревом мотора.

Состояние грустного покоя настолько зачаровало Бенца. что он не заметил, как оказался перед средневековым турецким мостом из розового гранита. Под мостом с величественной медлительностью катила свои воды широкая и мутная река, окаймленная ракитами, за которыми простирались рисовые поля. По другую сторону моста, среди деревьев, приютился постоялый дворик, маленький и убогий, но сохранивший в своем уединении наивную прелесть хижины из сказки. Немая тишина царила над равниной, обрамленной горами, очертания которых растворялись в голубоватом пепле наступающих сумерек. Набегал ветерок, теплый и влажный, как женский поцелуй, и замирал в первых шорохах приближающейся ночи. Покойно и грустно было вокруг.