Ратибор рассердился на себя за такие мысли. Шумно вздохнул, тряхнул головой. Помирать до смерти — последнее дело. У него есть задача — доставить княгиню в Новгород.

Вот только выполнить его оказалась куда как непросто. Везде хозяйничали татарские разъезды, перехватывая путников, всех без разбору — погорельцев из разорённых весей, чудом уцелевших беженцев из разорённых и сожжённых городов, монахов из опустошённых обителей. Никого не щадили поганые, все, кто не мог держать меч, гибли под ударами татарских сабель. А если кто мог — тех татары расстреливали издали, засыпая стрелами из своих тугих коротких луков.

… Огни свечей озаряли горницу, ровно храм божий на Пасху. Ратибор мельком удивился — ижеславский князь Владислав был человеком бережливым, к ненужному расточительству не склонным. В дверях Ратибор столкнулся с человеком в коротком полушубке — тот пропустил витязя, чуть поклонившись, и вышел, даже не дождавшись ответного кивка. Гонец, понял он. Понятно.

— Звал, княже? — слегка поклонился он.

— Садись, Вышатич. Дело есть, и немалое.

Князь перехватил взгляд своего вятшего витязя [вятший витязь — телохранитель князя], усмехнулся.

— О свечах ли думать ныне, Ратибор Вышатич? Мыслю я, на наш остатний век хватит.

Ратибор сел, не задавая вопросов. Зачем вопросы не ко времени? Сам скажет.

— Князь Юрий зовёт в Рязань. Со всей ратью.

И снова замолчал, угрюмо глядя на огонь свечей, отражавшихся в глазах. Из-за обилия свечей казалось, что глаза князя лишены зрачков, светятся, как у вурдалака.

— Худые вести, Вышатич. Посольство князя Фёдора перебито безбожным Батыгой. Не удалось умаслить зверей хищных, как мыслил князь Юрий. И сына потерял зазря. И невестку молодую Евпраксию тоже, и внука. Как услыхала она, что с Фёдором сотворили, так и с колокольни вниз… С младенцем Иваном на руках, значит…