Села за мой письменный стол, открыла тетрадь по математике и ста­ла делать уроки. Шариковой ручкой. Если бы я начала писать другой ручкой, в которую надо набирать чернила, слезы размыли бы все цифры. Они все капали и капали на страницу. Примерно час я высчитывала, что х = –135497, но это вообще никак не могло получиться. Потом дверь отворилась. Я не слышала шагов и испугалась так сильно, что шариковая ручка сама провела черту через всю страницу. Мама стояла в дверях. Она спросила меня:

– А где Ильза?

– Она пошла купить тетрадь в линейку, с полями, – ответила я.

– Когда? – спросила мама.

Я ответила, что не смотрела на часы, но что она, конечно, сейчас уже скоро вер­нется.

Мама все стояла в дверях и не уходила.

– А откуда у нее деньги?

С тех пор как Ильза поскандалила с ма­мой, мама не давала ей больше карманных денег.

Я ответила, что этого я тоже не знаю.

Мама пошла на кухню.

Через полчаса она пришла снова и ска­зала:

– Никому не требуется столько времени, чтобы купить тетрадь.

Я ничего не отвечала.

Мама посмотрела на меня внимательно.

– Ты что, плакала?

Я покачала головой и пробормотала что-то про насморк, которым я заразилась от Анни Майер, моей соседки по парте. И даже чихну­ла для убедительности.

Потом домой пришел Курт. Мама сразу же рассказала ему про Ильзу и про тетрадь в линейку.

– Но ведь магазины давно уже закры­ты, – сказал Курт.

– Вот именно, – сказала мама.

Курт пошел в гостиную, сел, стал откры­вать бутылку мартини. Он сказал маме:

– Не сердись на меня, но я все время ждал этого. Когда человеку четырнадцать, его уже не запрешь, как кролика в клетке. – А потом он еще сказал: – Но ты не волнуйся, она вернется. И когда она вернется, не устраивай, пожалуйста, такой спектакль, как в тот раз!

В восемь часов мы сели ужинать. Потом мама уложила Татьяну и Оливера, и меня начали допрашивать. На душе у меня скреб­ли кошки, но я продолжала утверждать, что ничего не знаю. Маму мне было жалко. Я за­метила, что она не просто взбешена – она боится.