и на каждом уздечка а где-то осталось лето полоску заката сменяет полоска восхода и рядом широкие крылья снега конь человек и собака бредут в снегу друг за другом как некое многоточие как знак что начертан богами как тайные буквы неба а дальше все желтое серое чуть розоватое вдруг словно искры из этой полоски — полоски заката — рванулись как пламя багровая краска и все стало красным не красным уже но кровавым бурлящим как кровь что из жилы выходит толчками и пена кровавая все укрывает и красит и поле становится красным и конь буква конь уже стерт с кровавого снега и нет человека и только безумный бездомный бредет по пространству пес одинокий по красному полю и красное небо и красное солнце и красное красное темно-пурпурное темно-багровое темное темное темное черное… что это где почему что это где почему что это что это ЧТО?..

В пиве плавала ячменная шелуха. Савмак подул, отгоняя ее к краю и некоторое время с интересом следил, как одна скорлупка догоняет другую.

— Ладно, — хмуро сказал Архилох. — Нож пойдет?

Савмак поставил чашу на стол, облизнул губы.

— Пойдет.

Нож Архилоха, звякнув, присоединился к небольшой, но вполне ощутимой горке серебра, поблескивающей на столе.

— Э-э, моряк, — разочарованно протянул третий игрок. — Маловато.

Архилох засопел.

— Раздеться мне, что ли?

— Оставь, Бастак, — Савмак снова приложился к пиву. — Не все ли равно?

— Ладно, — засмеялся Бастак. — Можешь не раздеваться. Никому твои лохмотья не нужны. Нож, может, пригодится.

— Покаркай… — сердито проворчал моряк.

Савмак засмеялся, поперхнулся пивом и снова засмеялся.

— Хватит ржать, — оборвал Архилох. — Играть будешь?

— Выигрывать, дружок, выигрывать, — Бастак лениво собрал кости в глиняный стаканчик, потряс. Архилох беззвучно пошевелил губами. На костистом лице его проступили красные пятна, он схватил рыжую бороду в кулак и замер. Глаза неожиданно широко раскрылись и заблестели.