Не доезжая до юрты, Ибрагим-бек остановил свой отряд и слез с лошади. Два нукера бросились к нему. Он передал им поводья, подошел к юрте, откинул шелковую занавеску, заменявшую дверь, и, пригнувшись, вошел в юрту. Напротив входа, у стены, завешенной ковром, сидел Энвер-паша. Рядом с ним поместился бывший правитель Локая Абдул-Рашид-бей. Это был сухой старик лет восьмидесяти, с впалыми щеками. Казалось, он втянул их нарочно. Его маленькая, высохшая голова, покрытая огромной белой чалмой, была насажена, как на копье, на сморщенную тонкую шею. Приложив ладонь к заросшему седыми волосами хрящеватому уху, он с видимым вниманием слушал мирзу Мумина, тучного человека с оплывшим лицом, который, изредка прихлебывая чай из стоявшей перед ним пиалы, неторопливо читал фармон — повеление эмира бухарского. Ибрагим-бек, обменявшись молчаливыми приветствиями с присутствующими, присел рядом с Абдул-Ра-шид-беем.
Почти все находившиеся в юрте люди были знакомы ему. Здесь собрались представители родовой знати — богатейшие беки и баи, хозяева тысячных табунов, стад и плодородных полей — владыки Локая, Присурханья, Дарваза, Каратегина и Гарма. Ранее они вели интриги друг против друга, а теперь эти люди собрались на совет, чтобы договориться и найти меры борьбы с революцией.
Чтение фармона продолжалось еще со второго намаза. Ибрагим-бек слушал, нахмурясь, и с досадой поглядывал на Энвер-пашу. Ему не хотелось делить с кем-либо военную власть, а тем более с турецким пришельцем. Но эмир писал, что властью аллаха назначает Энвер-пашу главнокомандующим войсками ислама, и повелевал всем курбаши подчиняться ему.