Ибрагим-бек наблюдал из-под приспущенных век, стараясь определить, какое впечатление на присутствующих производит послание эмира. Его зоркие глаза внимательно останавливались на каждом из собравшихся здесь. Яркие лучи солнца пробивались сквозь крышу, освещая бородатые лица, пестрые халаты, золотые насечки на шашках. Все лица хранили спокойно-сосредоточенный вид.

Вдруг бек насторожился. Только теперь он заметил, что в глубине юрты небрежно полулежал, облокотясь на подушку, не старый еще человек в намотанной по-афгански желтой чалме. Тонкой пилочкой он чистил длинные ногти. Его бритое бронзовое от загара лицо с мощной челюстью показалось беку знакомым. Такие лица ему приходилось встречать в Афганистане среди ференги.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, незнакомец поднял голову. Глаза их встретились. Ференги чуть приподнял левую бровь, отвернулся и с устало-скучающим видом принялся снова обтачивать ногти. Ибрагим-бек оглянулся на сидевшего позади него ишана и, кивнув на незнакомца, тихо спросил:

— Кто он?

— Ференги, — ответил ишан. — Шох-саиб имя ему.

Ибрагим-бек помрачнел, стал слушать мирзу Мумина, читавшего, казалось, бесконечный фармон. Эмир писал, что собирает новые отряды и скоро перекинет их в Бухару. Слова эмира о том, что в ближайшие дни в Бухару прибудут турецкие офицеры в помощь «священным войскам», были встречены Ибрагим-беком с явным неудовольствием. Не выдержав, он шепотом выругался. Абдул-Рашид-бей взглянул на него через очки и укоризненно покачал головой.

В конце послания эмир требовал денег, лошадей и баранов, необходимых для содержания двора и закупки оружия.

Мирза Мумин-бек, кончив читать, с важным видом свернул фармон в трубку.

Некоторое время все молчали.

Потом Абдул-Рашид-бей поднял руки, вполголоса прочел короткую молитву, провел ладонями по бороде и, соединив кончики пальцев, проговорил глухим голосом: