— Вот та сила, которая поможет светлейшему эмиру возвратиться в священную Бухару, — сказал он, простирая руку вперед.

— Поднимется ли народ? — с сомнением в голосе шепнул один ишан другому.

— Народ слеп, — также тихо ответил ишан Исахан, оглаживая белую бороду.

Некоторое время длилось молчание.

— Мы объявим народу священную волю хазрета, — властным голосом заговорил Абдул-Рашид-бей, стуча посохом о пол. — А если кто-либо не выполнит его повеления и не выйдет на войну против неверных, то мы разрешим их кровь проливать, имущество предавать разграблению, жен их считать разведенными, а детей отнимать и продавать в рабство. Да! Только так можно будет заставить народ встать под знамена священной войны… Призовите ко мне дервишей, — распорядился он, обращаясь к ишанам. — Я объявлю им волю хазрета.

Народ прибывал. С Присурханья появлялись все новые люди. Вместе с ними джигиты Ибрагим-бека пригнали ослов, нагруженных мешками с рисом.

Последними подошли белуджи из города Юрчи. Большинство их — ремесленники. Вместе с ними, сидя верхом на одной лошади, приехали два брата-медника — Абдулла и Рахим. Это были здоровенные парни с загорелыми широкими лицами. Их изделия — тазы, кувшины, подносы и украшения для конской сбруи — славились на всю округу. Поэтому они были встречены пожеланиями доброго здоровья и долгих лет жизни. Братья, как и подобало обычаю, вежливо отвечали, разгружая хурджуны, в которых привезли свои изделия, надеясь воспользоваться большим стечением народа и выгодно продать что-нибудь. Они выложили на траву два подноса и большой затейливой чеканки кувшин. Но тут все обратили внимание на тощего старика, ехавшего верхом на осле. Его ишак был так худ, стар и мал, что, казалось, Назар-ака сел на него только с той целью, чтобы поддерживать хилое животное своими длинными босыми ногами, волочившимися по земле.