— Звал? Пришел! — объявил Филарет и хмуро взглянул из-под кустистых бровей. — Почто звал?

— Звал! — подтвердил Шуйский. — Хотел от тебя услышать, по какой причине не похотел встретиться с Расстригой, когда все ему поклонились?

— И без спроса тебе известно! Ворам Романовы не поклонялись, с изначала нашего рода от Андрея Кобылы и от Федора Кошки.

— Не дивись Федор Никитич, что не называю тебя Филаретом. Не я тебя постригал, никак не могу взирать на тебя, как на лицо духовное. Раскрасавец боярин — по беде монах. Хмурым тебя сделала монастырская жизнь.

— Не заметай лисьим хвостом, Василий! Я для тебе не монах, а ты для меня не государь!

Шуйский благодушно посмеивался.

— Согласимся на этом. Те, кто служил триста лет роду Ивана Калиты, роду суздальских князей — не служилые. Сошлось ныне: и у служилых московским государям и у служилых суздальских князей одной заботой тишина на Русской земле.

И моего рода князь суздальский и боярин Федор Кошка, твой прародитель, равно стояли против Мамая на Куликовом поле. Не рядом ли нам и ныне встать, чтоб отвести неизреченные бедствия от Русской земли? Ты не явился пред царем Дмитрием, потому, когда повестили тебя, что на престоле — Расстрига. Трудной бы оказалась ваша встреча. Вот и спрос: где же он, прирожденный царевич Дмитрий? Почему не он пришел, а Гришка Отрепьев? Его ждали. И ты ждал в далеком Сийском монастыре.

— И ты ждал? — с усмешкой спросил Филарет.

— Ждал. Скажу более! Это я за ним отправил в Литву Гришку Отрепьева, потому, как он у меня спасался от Годунова. Ушел Гришка за царевичем, а вернулся подставой под царевича. Потому был я готов голову положить на плаху. Повязаны мы, Федор Никитич, одним узлом, нам с тобой его и развязывать.