— Мудрено в Москве развязать, что в Риме и Кракове завязано.

Шуйский уловил, что Филарет в раздумье, а от раздумья один шаг заколебаться. Возникла надежда  сломить его. Шуйский тихо сказал:

— Пришла  пора мощи невинно убиенного углического отрока предать земле.

— Кого, Василий? Дмитрия земле предать? А, быть может, он жив?

— Был бы жив, не утаился бы. Никто его не утаил бы. Не на турецкий поход собирал войска Расстрига, а на Сигизмунда. Возомнил стать и Московским царем и королем польским. Какой титул всклепал на себя! Император! Жив был бы царевич у короля под рукой, Сигизмунд скорехонько усмирил бы нашего Дмитрия. И тебе и мне известно, что царевич не зарезался, и Борис Годунов его не убивал. Не блюсти нам ни чести, ни невинности Годунова, спасать надо Русскую землю от самозванщины. Один исход: признать, что царевич убиен в Угличе по повелению Годунова. Мертвые сраму не имут. А мощи отрока привезти в Москву и захорониить согласно царевичеву званию.

— Василий, побойся Бога! — молвил подавленно Филарет.

— Бога боюсь не порадеть православной вере супротив латинской ереси. Не похороним обретенные мощи и тень царевича — погибнем! Одно еще не закончилось, другое сызнова заводится...

Шуйский помолчал, приуготавливая Филарета к последнему своему доводу.

— Из Серпухова весточка... Прошли трое верхоконных и объявили, что царь Дмитрий жив, не убит, а спасся. Убит кто-то другой. И еще сказали, что один из троих верхоконных и есть царевич Дмиторий...

— Сказать  всякое можно...

— Глядючи, что сказать и кто скажет. Из тех троих верхоконных двое известны: Григорий Шаховской и Гришкин ведун Михайло Молчанов. Всякой смуте заводчики. О третьем не сыскано. Севера не спокойна, до се шайки Хлопко себе дело ищут, и польский король «заботами» своими нас не оставит.