Дома были темные и низкие. Ни один дымок еще не поднимался. Дерновые крыши сливались с окружающими холмами. Ничьих шагов, кроме Хеминговых, не было слышно, а он ступал почти беззвучно. Ничьих голосов, кроме наших. Тоже таких тихих, словно нас пугала мысль, что дыхание, сорвавшееся с наших губ, потревожит пыль веков.

Теперь Хеминг вел меня к маленькому сараю, стоявшему особняком на вершине холма. За ним, врытая в склон, приютилась землянка. Дверей в сарае не было, лишь большая темная дыра в стене. Там внутри на санях спал старик.

— Это Бьернар, — шепнул мне Хеминг.

Он рассказал, что летом Бьернар всегда спит в этом сарае, а зимой перебирается в землянку, там и живет. Это один из рабочих муравьев Усеберга. Конечно, все они свободные люди. Никто не может их продать, и они находятся под защитой закона, не то что рабы. Но такому бедолаге, как Бьернар, ничего не остается, как гнуть спину на той усадьбе, где он родился, и довольствоваться тем, что ему предложат. Случается, такие, как он, иногда бегут. Но бонды обычно прогоняют их обратно домой.

Или — бывает и так — бонды меняют рабочего муравья на лошадь. Люди вроде Бьернара получают необходимое, чтобы в них теплилась жизнь, а время от времени тычки да затрещины. Многие находят себе женщину и плодят ребятишек. А когда придет время, их бросят в болото. В одном Усеберге таких человек тридцать или сорок. Понимаешь, их как бы и не существует. Не знаю даже, где они все ночуют. Никому из нас и в голову не приходит когда-нибудь пересчитать их.

Мы стояли и смотрели на Бьернара — он был худ и мал ростом, седая всклоченная бороденка, беззубый рот и высунутый язык придавали его лицу забавное и в то же время отталкивающее выражение. Руки были неестественно велики. На левой виднелся длинный шрам.