— Это сама его резанула, шрам так и остался, — сказал Хеминг. — Уж и не знаю, что на нее тогда нашло, умопомрачение, наверное, только однажды вечером она выскочила из своих покоев с криком, чтобы к ней кого-нибудь привели, кого она могла бы порезать. А кого именно, неважно. Что нам оставалось? Мы схватили Бьернара и связали его. И внесли к ней. Восемь человек несли его к ней — не потому, что он так тяжел, а потому, что всем хотелось поглазеть, как она это делает. Она потребовала, чтобы мы перерезали веревки.

— Будешь стоять сам! — приказала она. — А если шевельнешь пальцем, я убью твою лошадь.

Острым ножом она мгновенно полоснула его по руке. Он не шелохнулся.

Тогда она засмеялась.

И мы тоже.

Бьернару разрешили уйти.

Я тебе еще не говорил, что у него была лошадь? В молодости он только и болтал о том, чтобы завести себе лошадь! Он мечтал пойти с викингами в Ирландию, награбить там серебра и, вернувшись домой, купить лошадь. Но ведь ты понимаешь, таких, как он, не берут в викинги. Кто же будет обрабатывать землю, если не он и ему подобные? Он оставался дома. В Усеберг часто приезжали знатные викинги. Из Дании, из Уппсалы, из Скирингссаля, из Агдира, откуда хочешь. Но, наверно, Бьернар даже не видал их. Он гнул спину с киркой или лопатой и мечтал о лошади.

И вдруг, понимаешь, у выброшенного морем утопленника он нашел серебро. По крайней мере так он сам говорил. И он купил себе старую лошадь. Они жили вместе здесь, в землянке. Вот и наш Бьернар завел себе бабу, смеялись мы. Он чистил свою клячу и даже сам стал причесываться. Они вместе ходили к капищу, вдвоем, внутрь Бьернар не заходил, он не больно-то почитает богов, он стоял среди людей перед капищем, жевал смолу, сплевывал и воображал себя важным человеком с собственной лошадью. И вдруг он овдовел.