Или мне это приснилось, а на самом деле он просто нес факел? Но пахло гарью. Я хотел побежать за ним и не решился. За ним шли какие-то тени. Их-то я испугался больше всего. Может, это он призвал их, может, он окружил нас, непокорных ему, кольцом колдунов? Утром — уж и не помню, как я в ту ночь оказался в постели, — я спросил себя, может, мне только померещилось, что он, объятый пламенем, ходил вокруг усадьбы.

Говорят, у него не было матери. Когда он срезал себе губы, один старик по имени Бьернар сказал:

— У Лодина не было матери.

Прежде никому не приходило в голову спросить, кто его мать. А теперь стали ходить слухи, что его зимней ночью подбросили сюда покойники, чтобы он с обрезанными губами, объятый пламенем охранял Усеберг.

Я знаю, что и она, там у себя, боится его. Однажды мы пировали, празднуя йоль

Но она не осмелилась выпить из этого рога. Я и сейчас вижу ее старое, морщинистое лицо — она бесстрашна и жестока, и все-таки она не решилась. Мы все сидели вокруг. В пиршественном покое стало тихо-тихо. Между могущественной старухой и безгубым колдуном шла безмолвная борьба. Побежденной оказалась она.

Он засмеялся и стал пить. Осушив рог, он отшвырнул его в сторону и долго смеялся.

Тогда и мы засмеялись — все, даже она. Его смех до сих пор звучит у меня в ушах, и мне страшно.

Но хуже другое: когда настало утро, мы обнаружили в конюшне сдохшую лошадь.

Это была не ее лошадь. Не королевы, она принадлежала моему другу, старику Бьернару, тому, которому обожгло лицо, когда Лодин зажег свой пот. Это была его лошадь. Кроме лошади, у него ничего не было. Теперь она сдохла.

Вечером мы расставили вокруг усадьбы стражей, мы сказали, что это против наших недругов, которые собираются напасть на нас. Но стражи побоялись следить за Лодином, так что нам это ничего не дало. На другой день она послала за ним.

Это было его победой и моим поражением. Я так понимал это. Королева не осмелилась наказать Лодина — ни отослать его прочь, ни повесить. Вместо этого она призвала его к себе. И он ушел от нее с богатыми подарками.