Я полюбопытствовал узнать, кому принадлежало это излияние воинственного восторга кухарок: англичанам или американцам.

— Мы не разбираем! — ответил с беспечной улыбкой режиссёр хора. — Можете присчитать за обоими!

Он был прав. Воинственное настроение филиппинских воинов ничем не отличалось от воодушевления героев Тугелы. Обе великие отрасли англо-саксонской расы трогательно совпадали в выражении своих патриотических восторгов.

На другом конце залы собрался кружок более солидных людей. Костюмы здесь были проще и галстуки не имели таких ярких цветов. Здесь тоже не было недостатка в патриотических чувствах, но вульгарность коммивояжеров, завывавших за фортепиано, вызывала здесь явное неодобрение.

— Нью-йоркская плесень! — повторял мой другой сосед по табльдоту, джентльмен с бледным лицом, лысиной на затылке и большими стоячими воротничками, подпиравшими ему подбородок. — Разве это американцы? В Нью-Йорке среди всех этих германцев, итальянцев да евреев настоящего американца и не сыщешь! Разве вот негры!.. — прибавил он, злобно улыбаясь.

Соседи смеялись. Противопоставление негров, рождённых в Америке, европейским эмигрантам носило характер настоящей американской шутки.

— Отбросы столиц! — продолжал оратор, нисколько не опасаясь, что его услышат за фортепьяно. — Наши прапрадеды в Бостоне и Салеме пришли тоже из Европы, но это был цвет Англии и Германии!..

Очевидно, это были всё те же четыре поколения предков, о которых так много говорил Мак-Лири. Я бегло пересмотрел окружавшие лица. Нельзя было отрицать, разумеется, что у каждого из них в своё время был прадед и даже пращур, но некоторые слишком горбатые носы вместо американского Салема указывали на Солим иудейский.

Впрочем, как только я уселся среди кружка, разговоры о Салеме и Нью-Йорке смолкли, и американские знакомцы, по своему обыкновению, принялись забрасывать меня вопросами о России, Сибирской железной дороге и Сибири вообще.