Передо мной всплыл, как живой, стройный женский образ, как я его видел на "митинге мира" в Лондоне. Митинг этот имел место, так сказать, in partibus infidelium, в самый разгар джингоистского остервенения, через несколько дней после того, как толпа пробила Лабушеру голову скамейкой за то, что он осмелился критиковать Чемберлена. На митинге присутствовало до тысячи человек, почти без исключения рабочих, и было сказано много речей, между прочим была послана сочувственная телеграмма Лейдсу, но главным успехом была речь Евы Гольдман.

— "Товарищи! — начала она. — Карлейль по поводу англо-французских войн говорит, что для них английский король приказывал хватать из любого англо-саксонского Дунбриджа

Речь её продолжалась около часу с пламенным осуждением войны и довела воодушевление слушателей до апогея. Ева говорила сильным и благородным языком, приводя многочисленные литературные примеры и выбирая свои слова так, что каждое из них западало в памяти слушателей. Я представил себе действие такой речи на перекрёстке во время выборов… Недаром эти приказчики так злились и негодовали на неё.

— Я читал, что она уехала в Англию!.. — сказал Мак-Лири.

— Да, на три недели!.. — с горькой усмешкой объяснил нос. — А услышит про Чикаго, сейчас приплывёт назад!..

Очевидно, вся эта публика была хорошо осведомлена насчёт Евы.

— Я говорю, — прибавил нос злобно, — отчего Мак-Кинлей не объявит преступлением таких беспорядков?.. Хотят работать, так пусть молчат, а не мешаются в чужие дела!.. Мы не потерпим!.. У нас своя свобода, американская!..

— Фу, фу! — сказал фермер из Орегона. — Пусть себе говорят! Вы свободны, так оставьте и других в покое!.. Не так ли?..

— Вам хорошо, — сказал нос сердито, — с вашими пшеничными полями. А у нас в Нью-Йорке конкуренция растёт, дела падают… Откуда и платить побольше, хотя бы и рабочим?.. Небось в Европе умирали с голоду, а здесь двадцать долларов в неделю — всё им мало!..