– Уж очень я любил Жака! – оправдывался Жан Соваж при этом упреке в малодушии. – Взял я к себе Жака малюсеньким, тощим; я его растил, нежил, холил. Ведь это невольно привязывает. Дети скорее принадлежат тем, кто воспитал их, а не тем, кто произвел на свет, а потом покинул на произвол судьбы, даже не увидев их в глаза. Жак звал меня папой, а я его – сыночком. Я любил обоих мальчиков одинаково и не делал между ними различия. Теперь мне кажется, как будто старший был даже милее моему сердцу…

– Ну-ка выпей! – уговаривал его ла Виолетт.

– Развеселись немного! – решилась сказать Огюстина. – Я тоже страдаю, но утешаюсь мыслью, что у нас остается Поль, наш Пуло.

– В доме было достаточно места для двоих детей. Теперь с одним станет так печально, пусто… Наш Пуло вдобавок расплачется. Ему будет не с кем играть.

– Постойте! – поднимаясь со стула, произнес ла Виолетт. – Пожалуй, я помогу общему горю, старый товарищ! – И с этими словами он удалился.

Жан Соваж скорбно покачал головой. Он смотрел вслед тамбурмажору, не угадывая, какого рода утешение обещал ему тот, и не доискиваясь до смысла его слов.

Несколько минут спустя ла Виолетт вернулся, ведя за руку сына графини Валевской, и сказал фермеру:

– Ты лишился ребенка, но вот небеса посылают тебе взамен другого. Ты полюбишь его, не правда ли, Жан? А вы станете нежно заботиться о нем, Огюстина? – И, наклонившись к удивленным супругам, которые вопросительно переглядывались, ла Виолетт кинул им таинственное признание: – Это сын императора!

Потом он объяснил Соважу с женой, что от них требовалось: заботиться о ребенке, стеречь его, защищать от всякого, кто сделал бы попытку приблизиться к нему, так как происхождение грозило бедняжке всякими неприятностями.

Оба они обещали зорко стеречь вверенного им ребенка.

– Ну, так как все благополучно устроилось, – сказал старый служака, – то позвольте мне выпить с вами на прощанье! Мне пора пускаться в путь.