Мы вошли в подъезд, поднялись по лестнице на второй этаж. Уже на площадке ощущались специфические кошачьи запахи, а когда Марья Гавриловна открыла дверь в квартиру, то они многократно усилились. Я не представляю, как можно жить в таких миазмах? Но Миша терпел. Наверное, он преследовал какие-то свои цели, ради которых можно было вынести не только кошек, но и ядовитых кобр с крокодилами.

У Марьи Гавриловны была трехкомнатная квартира со старой антикварной мебелью, но давно не ремонтированная. Прежде она занимала какой-то приличный поет в министерстве образования. Муж умер, а детей не было. Вообще никого. Только кошки, которые посыпались нам навстречу со всех сторон.

Я поспешил скрыться в комнате у Михаила, а тот еще долго о чем-то толковал с Марьей Гавриловной. Чтобы чем-то занять себя, я стал просматривать книги, которые лежали у Заболотного на столе. Смесь самых разных жанров. Тут были детективы в ярких обложках, модные Акунин с Марининой, исторические повести, стихи иеромонаха Романа, душеполезные поучения Аввы Дорофея, справочник по современному оружию, Сергей Нилус, патриотическая литература, буклеты. Миша проглатывал все подряд, без разбора. Полная эклектика. Не знаю, какой из него вышел бы священник, но в мирской жизни он, несомненно, добился бы определенных успехов. Шел бы в бизнес, стал бы как Борис Львович.

И, тем не менее, Заболотный по-прежнему упорно крутился возле Церкви. Правда или нет, но до меня доходили слухи, что, еще будучи послушником в одном из монастырей, Михаил был уличен в каких-то неблаговидных поступках. Пришлось ему уйти, не получив сан иподиакона, пробавляться некоторое время в общинах и братствах, которые порой к православной вере имеют касательное отношение. Но это Михаила не смущало, он всюду сходил «за своего». Да и история его жизни была такой, что располагала к сочувствию. Он рано осиротел, лет в шестнадцать. Отец, в пьяном состоянии, убил мать, затем сам повесился. Психологическая травма, конечно, для Михаила была сильная. Может, поэтому он и не мог долго жить в своей квартире. Признавался мне, что родители мерещатся. Кто выдержит? А был ли у него страх Божий? Не знаю.