Но мысли мои постепенно перекинулись от Михаила — к Павлу. У того тоже в семье было не сладко. Он жил в деревне под Тамбовом, а пьют в России, как известно, везде и всюду. Самый страшный бич, проклятие русского народа. В деревнях-то, может быть, еще и горше, еще безысходнее. Вот и его отец по зиме замерз как-то в сугробе, не дойдя до дома каких-нибудь десятка метров. Теперь мать пьет уже с новым мужем, с отчимом Павла. Я-то для себя решил, что никогда не прикоснусь к этой отраве. Даже под страхом смертной казни.

И тут я стал думать о своих родителях, о сестре. Мама ушла из жизни тогда, когда мне было пять лет. Я почти и не помнил ее. С сестрой мы на эту тему не разговариваем. Женя, по-моему, вычеркнула ее из своей жизни. Она не прощает обид, взять хотя бы Бориса Львовича. Что же между ними произошло, откуда такая ненависть? Я другой. Вот ушел из дома, а уже чувствую, что Жене сейчас очень плохо, что нельзя нам с ней быть врознь. Одни мы остались, она и я, надо держаться вместе. И такая меня вдруг охватила тоска в этой «кошачьей квартире», что я чуть не заплакал. Я вообще очень чувствительная натура, глаза на мокром месте часто бывают, хотя и держусь. Мне всех жалко, особенно то «существо», о котором уже упоминал.

Это девушка, семнадцати лет от роду. Вспомнив о ней, я совсем расстроился. Надо поговорить о ней с Павлом, может быть, что-то присоветует, подскажет, как вырвать ее из того адского круга?

Тут в комнату явился ухмыляющийся Михаил, словно только что проглотил миску сметаны, а я уже принял решение: не буду здесь ночевать, вернусь домой. Трамваи еще ходят.

— Ну, как знаешь, — согласился Заболотный. — Встретимся завтра, на вокзале.

Я спустился вниз, вышел из подъезда.