– Ты многого не ведаешь, сын! И у Епифания далеко не все сказано об игумене Сергии! Люди спорят всегда, и на том почасту стоит земля! Нет большей беды, чем власть, не встречающая себе отпора, нет большего зла, чем то, которое может натворить правитель, перед коем токмо холопски преклоняют все ниже него сущие! А тут и гадать не приходит! Уступим – получим Витовта с польскими панами и католическими попами, и не станет Святой Руси! Сергий рать на Куликово послал! А ратью той не Мамай правил. Самого Мамая направляли фряги-католики! Не с Ордою, а с Римом дрались мы в пору ту! И нынче грядет на нас та же беда!

– Того не ведаю! Но спор ныне – о вышней власти, и ты приехал сюда, не остался на Москве! Стало, не веришь, что за тебя тамо станут многие! И Паисий…

Юрий, не сдержавшись, молвил резко: – Старец Паисий держит руку Москвы! Решил бы Фотий инако, и Паисий бы переменил! А что решит Фотий, ежели в Царьграде одолеют сторонники унии с Римом? Не ведаешь? И я не знаю того! Большие дела грядут, сын! Грозные дела! И не отроку десятигодовалому решать их! Софья с присными погубит страну, и мы все будем в ответе за то!

Иван молчал. Смотрел на отца хмуро, смаргивая. (Точно собака на хозяина! – пришло сравнение, и у Юрия неволею защемило сердце. – Что ты можешь, что ты тщишься решать, сын, ежели сам отвергся от власти и чаешь одного – уйти в монастырь, покончив счеты с княжеской участью своей!)

– Будет кровь, батюшка! – тихо молвил Иван. – Нехорошо, когда русские люди воюют друг с другом! Сам же ты говорил. И паче того – настанет и возрастет взаимная злоба в людях! На радость дьяволу и на погибель русской земле!

– Отец завещал! Слышишь, отец завещал мне править вслед Василию! – вновь не сдержал гнева Юрий.

Иван сидел, низко опустив голову так, что его давно немытые сальные пряди долгих волос вовсе заслонили лицо. И вдруг тяжелая капля упала на столешню. За ней вторая, третья. Сын плакал молча, сидел и плакал, не сдерживая слез.