К диплому нужно было приложить большую государственную печать, но она хранилась у коронного канцлера, канцлером же был бискуп Яков Задзик и печати для схизматов не дал. Тогда король попросил малую печать у канцлера Великого княжества Литовского Радзивилла. Тот сказал, что его духовник не советует прикладывать печать к такому сомнительному документу. Король, зная, что духовник Радзивилла любит чинить часы, достал свои часы и, показывая Радзивиллу, сказал: "Пусть твой духовник занимается часами и не встревает в дела, которые могут вызвать раздор в Речи Посполитой".

О, сколько же было тогда сеймов! И конвокационный, где шляхта договаривалась о наследнике трона, и элекционный, на котором избирали короля нового, и коронационный, на котором Владислава интронизировали, то есть возвели на трон. И каждый раз пышнейшие обещания, и ожидания щедрот монарших, и надежды высокие. Жаль говорить!

Ведь когда хотят что-нибудь дать, то дают, имеют намерение - то осуществляют, а когда принимаются за какое-нибудь дело, то только обеими руками! А тут уже в самом начале внешне благороднейшие намерения королевские должны были быть навеки потопленными в потоках слов, заглушены криками участников сейма, низведены к нулю иезуитскими коварствами высокого клира. От этих неисчислимых кривд, причиняемых народу украинскому, шляхта казалась безглавым зверем с ненасытной утробой, на самом же деле она была гидрой многоголовой, многоречивой, порой и многомудрой, в хвастовстве и величании возносила свою Речь Посполитую до уровня римских деяний, жаждала иметь и своих тарквиниев, гракхов, цезарей и Цицеронов. Так родился шляхетский Цицерон и в то время. Был это мой однолеток по имени Ежи Оссолинский. Учился в чужих землях, обладал быстрым разумом, а языком - еще более быстрым. В то время когда я изнывал в стамбульской неволе, Оссолинский ездил послом к английскому королю просить подмоги после поражения под Цецорой. Произнес перед королем такую речь, что тот велел напечатать ее на латинском, английском, французском, испанском и немецком языках.