— Ну, Тайни, вам и в самом деле привалило счастье. Надеюсь, вы выпишете тогда мне парочку векселей, ведь не забудете же вы старого друга?

— Ну нет, этого я не сделаю. Но за моим столом всегда найдется для вас местечко; и я надеюсь частенько видеть вас у нашего камелька.

— А что скажет француженка-модистка? Она, чего доброго, повесится с отчаянья.

— Тсс. Ни слова о ней. Довольно с меня всех этих развлечений; поверьте, что Эглантайн уже не прежний легкомысленный, молодой весельчак; я хочу остепениться, хочу обзавестись семьей. Мне нужна подруга жизни, которая разделяла бы мои заботы. Мне нужен покой. Я чувствую, что старею.

— Ха-ха-ха! Вы, вы…

— Да, да, я мечтаю о семейном очаге, и он у меня будет.

— И вы перестанете ходить в свой клуб?

— В "Отбивную"? Ну, конечно, женатому человеку не пристало посещать такие места, мне-то уж во всяком случае, а съесть отбивную я могу и дома. Но прошу вас, капитан, никому об этом ни слова; леди, о которой я говорил…

— Уж не ее ли вы ждете? Ах вы, негодный!

— Ну да, это она и ее мать. А теперь вам пора уходить.

Но мистер Уокер твердо решил, что никуда не уйдет, пока не увидит этих прекрасных дам.

После того, как операция над бакенбардами мистера Уокера была завершена, он в самом лучшем расположении? духа подошел к зеркалу и стал приводить себя в порядок; вытянув шею, он полюбовался огромной булавкой, воткнутой в галстук, и принялся самодовольно разглядывать свою левую, особенно любимую им бакенбарду. Эглантайн с непринужденным, но довольно грустным видом расположился на диване; одной рукой он вертел щипцы, которыми только что расправлялся с Уокером, а другой теребил кольцо: он думал. Думал о Морджиане, и о векселе, срок которого истекал шестнадцатого числа, и еще он думал о светло-голубом бархатном халате, расшитом золотом, в котором он бывал так неотразим, — мысли его не сходили с маленькой орбиты его привязанностей, опасений и тщеславных надежд.