– Но… – пытается оправдаться грешный Теофило.

– Не нужно никаких оправданий… – прерывает его шеф.

– Нет, я только хотел сказать… – начинает опять Теофило.

– Я знаю, вы хотели сказать, что мне не следует вмешиваться в семейные дела. Но я и не вмешиваюсь. Однако ведь наше учреждение имеет дело с посетителями, а грубость, если с ней мириться, может перейти в привычку и станет вашей второй натурой. И тогда, господин Дунич, вы, чего доброго, эту вашу вторую натуру будете проявлять и здесь в обращении с нашими уважаемыми гражданами, чего, разумеется, я не могу вам позволить.

Логика этих слов сражает Теофило, и он медленно бредет к себе в канцелярию, успокаивая себя тем, что удары судьбы следует сносить безропотно.

Нужно было, чтобы настали такие жаркие июльские дни и потом Теофило промокли все подушки (это особенно выводило из себя тещу), чтобы он получил, наконец, разрешение пойти в кафану. Честно говоря, это и не было разрешением, – теща просто выгнала его из дому.

– До каких пор ты будешь валяться, ведь в комнате уже дышать нечем. Шел бы хоть на улицу.

– Так я пойду посижу в кафане? – не скрывая радости, спрашивает Теофило.

– Проваливай куда угодно!.. – отвечает теща тем же любезным тоном. И довольный Теофило поднимается с дивана и идет в ближайшую кафану, чтоб там, усевшись под навесом, заказать кофе и ждать, не найдется ли желающий сыграть в домино. Последний раз Теофило играл еще до свадьбы. Но желающих не находилось, и Теофило ничего не оставалось сделать, как только взять газету, которую он прочел несколько дней назад, но которая все еще висела на палке в кафане. Время, оставшееся до конца обеденного перерыва, Теофило провел бы совсем неплохо в обществе газеты, если бы не случилось того, о чем он вовсе и не думал. Теофило только что прочел корреспонденцию, в которой ругали какого-то попа за то, что у' него не хватило терпения дождаться разрешения на второй брак, и хотел уж было перейти на «Нам сообщают» (рубрика, особенно интересная потому, что редакция за нее не отвечает), как с площади донесся какой-то шум. Чья-то собака сорвалась с цепи и мчалась вдоль улицы, за ней гналась толпа мальчишек, бросая в нее комьями земли и завывая: «Ату, ату его!!»