— Ну-ну, ладно, будет.
— Ты весь дрожишь.
— А ты думаешь, не с чего? Я в смертельной опасности. Раньше случалось бывать в переделках, но все-таки не в таких. Так что, пожалуйста, действуй. Понятно?
Она отшатнулась и выпрямилась надменно:
— Ты хочешь, чтобы я была хорошей? Ты?
— Хорошей? Нет!.. А хотя, в общем, да. Будь тем, что ты называешь хорошей. Будь очень хорошей!
— Отлично!
Она повернулась и гордым шагом направилась прочь. Но в конце коридора ее догнал шепот. Казалось, что прямо над ухом прошелестело:
— Это ведь ради меня!
Воздух был жарким, но она вздрогнула; опустила глаза, стараясь не видеть призрачных в полумраке, со стен смотревших фигур. Предосторожность излишняя: смесь голосов и музыки, которая доносилась теперь из пиршественного зала, скрадывала наверняка любой шепот. Она прошла зал насквозь и отдернула занавесь в дальнем углу. Здесь, в наглухо отгороженном, ослепительно освещенном пространстве, молча и боязливо, страшась скорых на расправу покрытых хной ладошек и крашеных ноготков, ждали ее служанки. Но в этот вечер Прелестной было решительно не до них. Безмолвная, замкнутая, сосредоточенная и целеустремленная, она позволила раздеть себя, натереть благовониями, распустить волосы по спине и сменить украшения. Потом прошла вперед и села перед зеркалом. Так, словно опустилась перед алтарем.
Зеркало, в которое смотрелась Прелестная-Как-Цветок, было поистине бесценным и, можно сказать, даже сказочным. Во-первых, оно отражало не только лицо, но и торс, весь, до талии. А наклонись она посильнее, то отразило бы даже и ноги. Только во Дворце Патриарха — и нигде больше — могло находиться такое сокровище. Не менее, чем размерами, оно изумляло и тем, что не было золотым или медным, как зеркала других женщин, если, конечно, они вообще их имели. Это зеркало было из чистого серебра и обладало способностью дать владелице лучший на свете дар: отражение, не искажавшее, но и не льстившее. Отлитые из золота крылатые богини, поддерживавшие его с обеих сторон, обнимали сияющий диск с видом столь отрешенным и равнодушным, как будто постановили ни в коем случае, даже и ненароком, не влиять на решения той, что будет в него смотреться.