Материал, из которого было сделано зеркало, в свое время подвергали раскатке и ковке, а потом грунтовали-полировали, пока он не превратился в поверхность, ни с чем не сравнимую, такую, о какой трудно было с уверенностью сказать, действительно ли она существует, не дохнув на нее или же не притронувшись пальцем. Она была чем-то нематериальным, чем-то удваивающим реальность и позволяющим увидеть не ее отражение, а ее самое.

Отсутствие искажения и отсутствие лести было тем самым, что требовалось Прелестной-Как-Цветок. Она сидела, вглядываясь в свою волшебным искусством созданную сестру, а та вглядывалась в нее, и обе они все глубже уходили в созерцание. Служанки, только что жавшиеся по углам ярко залитой светом комнаты, отбросив теперь опасения, щебетали тихонько, хлопоча возле своей госпожи. Она не замечала их, не слышала их голосов. Выпрямившись, она сидела совсем обнаженная около низкого столика, на котором укреплено было зеркало, и только синий с золотом пояс подчеркивал линию талии, не стягивая ее. И хорошо, что не стягивал, потому что любое насилие могло, казалось, легко довершить то, что и так едва не свершила природа: переломить тело надвое в этом тончайшем соединении. Прелестная-Как-Цветок не нуждалась ни в лести зеркала, ни в какой другой лести. Ее красота достигла сейчас высшей точки, к ней нечего было добавить. Служанки приподняли осторожно густую массу сверкающих черных волос, тщательно уложили, но локон, а то и два сумели упрямо выскользнуть из прически. Целиком поглощенная созерцанием, она не мигая смотрела в зеркало. Хирург, рассматривающий распростертое на столе тело, художник, всматривающийся в свое творение, или философ, внутренним взором пытающийся постигнуть тайны метафизики, не превзошли бы в сосредоточенности и углубленности Прелестную-Как-Цветок, когда она, замерев, глядела на свое отражение.