Она явно решала, которой из красок воспользоваться. Правая рука застыла, готовая, когда придет момент, точным движением макнуть специально сплющенную тростинку в одно из углублений сланцевой палетки. Ей можно было остановить выбор на малахите, растолченном в масле, на измельченном лазурите, на белой или красной глине, на шафране. Она могла выбрать и золото: рядом с палеткой укреплены были на небольшой перекладине тончайшие золотые пластинки, которые трепетали, как крылышки мотылька, в потоках горячего воздуха, исходившего от светильников.

— Они готовы…

Однако Прелестная-Как-Цветок не откликнулась, попросту не расслышала. Призвав на помощь всю свою волю и внутренним напряжением одолев нерешительность, она наконец-то все поняла. Это должен быть цвет зари, густой цвет зари. Запутанная, но все же неоспоримая логика диктует такое решение. Отпустив с облегчением крепко закушенную нижнюю губу, она кивнула своей сестре в зеркале. Да, цвет зари. Густой цвет зари, приглушенный слегка синевой, но только не темной синевой ночи, едва отличимой от черноты, и не безупречной, на солнце сверкающей синевой полдня, но ясной лазурью, пропитанной светом, который, как кажется, проступает откуда-то снизу. Священнодействуя, осторожно Прелестная-Как-Цветок наложила на лицо краску.

— Они готовы…

Она бросила гримировальную палочку к прочим лежавшим на столе мелочам.

— Я тоже готова.

Опустив руки (браслеты, звякнув, упали к запястьям), она гибким кошачьим движением поднялась на ноги; лучи света, скрещиваясь и преломляясь, заиграли на гладкой темно-коричневой коже. Служанки принялись одевать ее, то есть закутывать-заворачивать в волны тончайшей прозрачной материи, а она как бы ввинчивалась в нее им навстречу, двигаясь медленнее и медленнее, пока наконец седьмое покрывало не окутало ее всю, с головы до ног. Остановившись, она замерла, прислушиваясь к жужжанию голосов и звукам музыки, которые доносились из зала. Потом встряхнулась, сказала решительно и печально, едва ли осознавая, что говорит это вслух: