Покончив с уткой, Бог протянул блюдо за спину, и оно сразу исчезло, подхваченное парой услужливых рук. Другие такие же руки поднесли полоскательницу. Небрежно опустив в нее пальцы, Бог лениво пошевелил ими, и, как если бы это было сигналом, три музыканта, жавшиеся в углу, в конце зала, принялись играть громче. Они были слепы. Один из них затянул, чуть гнусавя, старинную песню:

Как сладки твои объятия, Сладки, как мед, жарки, как летняя ночь, О возлюбленная моя, моя сестра!

Бог искоса мрачно взглянул на певца. Сделав знак, он принял еще одну чашу с пивом, словно саму собой возникшую в воздухе. По-прежнему улыбаясь, Мудрейший слегка поднял брови:

— А стоит ли, Патриарх?

— Мне хочется пива.

От края до края столов чаши заново наполнялись. Все вдруг почувствовали жажду.

Мудрейший неодобрительно покачал головой:

— Ты знаешь ведь, Патриарх, танец длинный.

Бог рыгнул. Громкий звук пронесся над залом, затих и опять возродился: рыгали со всех сторон. А слева, в углу, одной очень находчивой даме стало вдруг дурно. Она блевала, и все смеялись над ней.

Протянув руку, Патриарх тронул Лжеца за плечо:

— Расскажи-ка мне что-нибудь из твоих выдумок.

— Я рассказал уже все, что знаю.

— Ты хочешь сказать: все, что можешь придумать, — поправил Мудрейший. — Ведь выдумки знать невозможно.

Взглянув на него, Лжец открыл было рот, готовясь ему возразить. Потом сразу осекся.

— Понимай так, как хочешь.