В занавесе, отделяющем от сцены зрительный зал, есть крошечное отверстие для глаза. Ninon быстро приникает к нему и смотрит, смотрит. О, сколько публики! Сколько блеска! Какая нарядная толпа!..

Но глаз Ninon скользит мимо богатых и блестящих костюмов. Вещее сердце шепчет, что «те» «украинки», с их скромным букетом лиловых ирисов, ничего общего не имеют с богатой публикой партера и лож бенуара.

И глаза Ninon поднимаются выше, в верхние ярусы, в более дешевые места театра. Там, в одной из лож четвертого яруса, набралось чуть ли не с десяток девушек очень юного возраста. Это должно быть гимназистки, молоденькие курсистки. Все они, наверное, не петербургские жительницы. От их взволнованных, оживленных лиц так и дышит чисто южным оживлением. Здоровый румянец играет на их щеках. Блестят глаза, сверкают белые зубы… Это они… это — провинциалки-украинки, приславшие цветы. Сердце Ninon подсказывает ей это.

— О, милые личики! Дорогие мои, для вас одних буду плясать сегодня! — шепчет она про себя.

С грустной улыбкой быстро отходит она от занавеса, заслышав призывный звонок.

VI

О, как сладко, как упоительно-прекрасна эта музыка! Как нежно поют скрипки, как певуче рыдает виолончель!.. Точно издали звучит, присоединяясь к ним, красивая флейта… Задавленно-тихи, но чарующе-мелодичны плывут плачущие аккорды арфы…

Под эту музыку медленно выходит из-за кулис на сцену Ninon, сбросив с босых маленьких ножек туфли.

Она будет танцевать сейчас свой любимый «танец жизни».

Она будет танцевать с особенным огнем нынче, она чувствует это. Лиловые ирисы, оставшиеся в уборной, вдохновили ее.

Она идет… Флейты, арфа, виолончель и скрипки поют ей навстречу. И душа ее тоже поет, душа маленькой Ninon.

Она медленно поднимает руки и начинает танец, в то время как перед нею проплывает целая вереница картин…