Целыми днями Гошка веселился и только в жару скисал. Тогда я наполнял ванну водой и пускал его поплавать. Плавать Гошка любил больше всего. Особенно на боку. Разляжется на воде и плывет от одного края ванны к другому. Немного поплавает, начнет крутиться на одном месте — радоваться, что очутился в родной стихии. Иногда я тоже забирался в ванну, и мы с Гошкой начинали нырять, и кувыркаться, и брызгать друг в друга, а потом я влезал к нему на спину, и мы отдыхали прямо на воде. На воде Гошка держал меня так легко, как будто на него влез не я, а воробей. Казалось, он спокойно мог бы удержать еще пятерых таких, как я.

С каждым днем мы с Гошкой все больше привязывались друг к другу. Частенько домашние ворчали, что Гошка занимает слишком много места, что от него постоянно беспорядок в комнате и что его вообще неплохо бы отнести в чулан. Особенно недолюбливала Гошку бабушка.

— Ох, уж этот бегемот! — все время кряхтела она. — Растет не по дням, а по часам: В квартире совсем не осталось свободного места. Хоть мебель выноси! В зоопарк его надо!

В такие моменты я всегда заступался за своего друга и чуть что сразу прятал его под свою кровать. Когда же за что-нибудь распекали меня, вперед, как танкетка, спешил Гошка. Он надувался и топал от негодования, и всем своим видом давал понять, что не даст меня в обиду. За всю нашу с Гошкой дружбу мы только один раз повздорили, да и то по пустяку: как-то я залез на него, а он взял и выбил свою пробку и сразу же, охнув, присел, а я шлепнулся на пол. Отчитал я его тогда как следует, и он больше не устраивал глупых шуточек, а если и был чем-то недоволен, то просто стоял и скрипел. Он был такой тихоня, что даже ссорился со мной шепотом.

Однажды отец сказал:

— Скоро переезжаем на дачу.

— А Гошку возьмем? — поспешил выяснить я.

— Нет. В машине и так мало места. Не знаю, куда вещи погрузить. Гошку отнеси в чулан… До осени.

Расстроился я. Шутка сказать! Нас разлучали на целое лето.