Де Верби. Вы принадлежите, как я вижу, к секте человеконенавистников.

Дюпре. Я недостаточно уважаю людей, чтобы ненавидеть их, ибо до сих пор мне не встретился ни один человек, которого я мог бы полюбить... Я довольствуюсь тем, что изучаю своих ближних; я вижу, что все они разыгрывают комедию — одни более, другие менее успешно. Я не заблуждаюсь на их счет — это правда; они просто забавляют меня, и я готов хохотать, как зритель на галерке. Вот только я не свищу — для этого мне не хватает темперамента.

Де Верби (в сторону). Как повлиять на такого человека? (Вслух.) Но, что ни говорите, сударь, вы ведь не можете обходиться без людей.

Дюпре. Могу.

Де Верби. Но ведь и вы иногда страдаете?

Дюпре. Тогда я предпочитаю быть наедине с самим собою. Впрочем, в Париже все можно купить, даже сочувствие; поверьте, я живу только потому, что жить — долг каждого человека. Я испробовал все: милосердие, дружбу, преданность... Облагодетельствованные вызвали во мне отвращение к благодеянию, а иные филантропы внушили мне отвращение к благотворительности; из всех видов обмана обман в области чувств — самый гнусный.

Де Верби. А родина, сударь?

Дюпре. О сударь, с тех пор как изобретено понятие человечества, родину считают пустяком.

Де Верби (смущенный его словами). Итак, сударь, по-вашему, Жюль Руссо слишком восторженный юноша?

Дюпре. Нет, сударь, по-моему, тут налицо загадка, требующая разрешения; и с вашей помощью я разрешу ее.