Теперь-то уж не миновать, теперь засудят…» Но едва он, бросившись на колони, нагнулся, отвел ветви куста и увидел изменившееся лицо парня, – нежно-розовое, с мелкими бисеринками пота на лбу, ввалившимися висками и мутными непонимающими глазами, – то сразу же забыл свой испуг, мысли о том, что его засудят, вылетели из головы.

Чужая, не совсем еще понятная, но наверняка страшная беда в упор глядела на него мутным взглядом.

Не жалость, это слишком легкое слово, скорей отчаяние, болезненное, острое, охватило Василия, – что он наделал?!

С минуту, не меньше, Василий бессмысленно смотрел, не зная, как поступить, чем помочь. А помочь чем-то нужно.

Силу б свою вынуть, боль на себя принять, но как?… Что делать?

– Любушки! Ведь мать же у него есть! Чья-то кровиночка… Вот оно, горюшко-то, не знамо, когда придет! – разливалась старуха.

Темные на странно розовом лице губы парня дернулись, обнажив стиснутые белые крупные зубы. Парень процедил:

– По-моги… подняться…

Василий рванулся к нему, обнял одной рукой за плечо, другую попробовал просунуть под спину. Но парень, изогнувшись, громко застонал. Василий растерянно выпустил его.

– Ничего, ничего. Жив же, – раздался над его головой трезвый голос Княжева. – Надо доставить как-то в больницу. Хотя бы к нам, в село, в фельдшерский пункт.

Василий вскочил на ноги, оглядел умоляющими глазами стоящих стеной пассажиров:

– Ребята! Товарищ Княжев! Помогите мне. Сделаем носилки…

– Что мы, чурбаны бесчувственные? Поможем. – Княжев оглядел присутствующих: – Жаль, мужиков средь нас маловато.

– Вот видите, до чего доводит безалаберность! – снова загорячился лейтенант. – Человека покалечили!

– Митя, зачем же кричать об этом, – со вспыхнувшими щеками, стараясь ни на кого не глядеть, начала успокаивать жена. – Криком делу не поможешь.