Псмит вставил в глаза монокль и наклонился к своему собеседнику.

— Украсть колье вашей тети? — переспросил он снисходительно.

— Да.

— А вы не думаете, что она сочтет это недопустимой вольностью со стороны того, кто даже не был ей представлен?

Что мог бы Фредди ответить на этот критический вопрос, так и останется навеки покрыто мраком неизвестности, ибо в это мгновение, взглянув на часы в двадцатый раз, он обнаружил, что минутная стрелка миновала шестерку и уже приближалась к семерке. Он вскочил с воплем:

— Мне пора! Я опоздаю на этот чертов поезд!

— А тем временем?… — осведомился Псмит.

Знакомая фраза (титр «А тем временем» вспыхивал на экране минимум один раз во всех фильмах, которые довелось увидеть Фредди) на миг вернула его к обсуждаемому делу. Фредди большой ясностью мысли не обладал, но даже он был способен понять, что прерывает переговоры на не вполне удовлетворительной стадии. Тем не менее он должен был успеть на поезд двенадцать пятьдесят.

— Напишите мне, что вы об этом думаете, — пыхтел Фредди, проносясь через вестибюль, как ласточка.

— К несчастью, вы не оставили ни фамилии, ни адреса, — указал Псмит, держась с ним наравне легкой рысцой.

Вопреки спешке, осторожность, вскормленная множеством кинолент, не позволила Фредди сообщить искомые сведения. Выдай свою фамилию, выдай свой адрес — и только Богу известно, чем это кончится.

— Я напишу вам! — крикнул он, делая рывок к такси.

— Буду считать минуты, — отозвался Псмит учтиво.

— Гони! — скомандовал Фредди шоферу.

— Куда? — спросил тот с некоторым на то основанием.

— А? Паддингтонский вокзал.

Такси умчалось, и Псмит с приятным сознанием, что утро прошло не напрасно, несколько секунд задумчиво смотрел ему вслед. Затем, придя к выводу, что администрация того или иного приюта для умалишенных проявила непростительную халатность, он позволил своим мыслям обратиться к благодушному предвкушению второго завтрака. Ибо, хотя он отпраздновал свое освобождение от Биллингсгейтского рынка тем, что встал поздно, а позавтракал еще позднее, он начинал ощущать то призывное сосание под ложечкой, которое есть беззвучный гонг души, призывающий к второму завтраку.