Она вскрикнула и замахала обеими руками, когда Марк попытался было возражать. Стянула платок у самого подбородка, и лицо ее стало узеньким, серым, словно высохшая голова птицы. Шлепая старыми мужскими сапогами, она почти бегом бросилась к двери, оставляя за собой мокрые следы.

Марк тяжело перевел дыхание, почти охнул. Велта, еле касаясь пальцами, погладила его по плечу.

— Бедный, бедный друг! Сколько всего тебе приходится терпеть!

Но Марк уже снова стал резким, колючим.

— Не больше, чем ей. Тут дело в нервах. Из-за них все воспринимаешь болезненнее. А у нее они слабее, чем у меня.

— Почему ты такой жестокий? Разве не все равно, уедешь ты с нею или минут на десять позже?

Он подождал, пока последний вооруженный человек не закрыл за собою дверь.

— Я вообще не собираюсь уходить отсюда — ни с ней, ни с последней партией.

Велта выронила из рук перевязанную бечевой пачку документов. Марк не дал ей заговорить.

— Если я не захотел бежать в девятьсот шестом году, то теперь и подавно не могу… Там, за болотом, или, может быть, за тысячи верст отсюда, завтра или через десять лет, но обязательно начнется следующее действие. И я должен остаться, чтобы задержать врага, помочь другим начать все сызнова.

— Вздор какой. Да разве ты в силах устоять в одиночку там, где ничего не могли сделать две тысячи?

Марк не успел ответить. Пронзительно затрещал телефонный звонок. Даже неожиданный выстрел не испугал бы так Велту. Она сразу же взяла трубку. А приложив ее наконец к уху, тут же отняла, будто ужаленная. Отблеск пламени мгновенно потух на ее лице. Оно стало таким же серым, как оконные стекла при свете проглянувшей сквозь тучи луны.

— Что это значит? Говори ты…

Велта впилась взглядом в Марка, когда он, облокотясь на стол, взял трубку. Она мало что поняла из его коротких, отрывистых фраз, скорее чутьем уловила смысл разговора.