Уважая дисциплину, полевой сторож выслушивал упреки мэра, но затем снова поступал по своему усмотрению, и это дезорганизовало общественную власть Коквилля. Всякого, кто проходил мимо сарая, на котором красовалась вывеска «Мэрия», сразу оглушали громкие пререкания.

В другом лагере действовал аббат Радигэ, примкнувший к торжествующим Флошам, и они буквально засыпали его восхитительной макрелью. Аббат втихомолку поощрял сопротивление жены Рыжего и грозил Марго адским пламенем, если она позволит Дельфину хоть пальцем до себя коснуться.

Одним словом, наступила полная анархия: армия возмутилась против гражданских властей, религия стала пособницей утех буржуазии, целый народ численностью в сто восемьдесят человек начал сам себя пожирать в этой дыре, перед лицом необозримого моря и беспредельного неба. Во взбудораженном Коквилле только один Дельфин сохранял свой смех влюбленного парня, которому наплевать на все, лишь бы Марго принадлежала ему.

Он ловил девушку, как ловят в силки зайца. Несмотря на свой несколько странный вид, он был очень рассудителен и предпочитал повенчаться в церкви — тогда блаженство будет длиться вечно.

Однажды вечером, на тропинке, где Дельфин ее подстерегал, Марго решилась, наконец, поднять на него руку. Но она так и замерла, вся залившись румянцем, потому что, не дожидаясь удара, Дельфин схватил эту грозящую ему руку и начал неистово целовать.

Заметив, что она дрожит, он прошептал:

— Я люблю тебя. Хочешь быть моей?

— Никогда! — возмущенно крикнула она.

Он пожал плечами и сказал спокойно и нежно:

— Не говори так... Нам будет очень хорошо вместе. Увидишь, как хорошо.

Погода в то воскресенье стояла ужасная: налетела одна из тех внезапных сентябрьских гроз, когда на скалистых берегах Гранпорта бешеные бури словно срываются с цепи.

К вечеру в Коквилле заметили потерпевшее бедствие судно, его уносило ветром. Но уже стемнело, и о подаче помощи даже нечего было думать.