И тем не менее это время саргассума, время партизанских отрядов, которые, вырубая лес, освобождают место, вместе с тем не давая бойцу узреть общность неба, моря и земли. В каждом дереве циркулируют с кровью хранящиеся втайне ключи к открытию неизведанного, но человек отворяет и останавливает кровь, он пьет и разливает ее между воплями настоящего и рецидивами прошлого, и немногие поймут, что по их жилам запульсировал зов рыжеволосой ночи; и те немногие, что появятся в ней, погибнут на столбе, и тела их вспыхнут лампами, а с языков сорвутся слова признаний; один-другой смогут дать свидетельства об угрях и звездах, о встрече вне законов города, о приближении к перекрестку, где берут начало дороги прошлых времен. Но если человек этот — Актеон, затравленный собаками прошлого и симметричными им собаками будущего, изодранное клыками соломенное чучело, которое борется против этой двойной своры, пугало, несчастное и истекающее жизнью, одно против полчища зубов, то Актеон выживет и снова пойдет на охоту в тот самый день, и он встретит Диану и овладеет ею под кронами деревьев, лишит ее девственности, и никакой крик уже не спасет ее невинность, Диана — история изгнанного и упраздненного человека, Диана — враждебная история со своими традиционными собаками и отданным приказом, со своим зеркалом воспринятых мыслей, которое отражает на будущее те же самые клыки и те же самые слюни, и пусть охотник в клочья изорвет ее деспотичную девственность, чтобы подняться обнаженным и освобожденным и вступить в открывшееся ему неизведанное, в место, где должен быть человек в час своей настоящей революции, устремленной изнутри наружу и снаружи внутрь. Мы все еще не научились любить, вдыхать пыльцу жизни, лишать смерть греховных и нечестивых одежд; впереди все еще много войн, Актеон, клыки снова вонзятся в твои бедра, в твой член, в твою глотку; мы так и не нащупали ритма черной змеи, мы облачены в нехитрую кожу нашего мира и кожу человека.