Пусть рыжеволосая ночь видит, что мы действуем открыто, как радуемся появлению видений сна и бессонницы, пусть рука медленно скользит по обнаженной спине, пока не вырвет тот любовный стон, что идет от огня и пещеры — так ненадолго в первый раз исчезает страх целого вида, пусть по улице Драгон, по Вуэлта-де-Роча, по Кингз Роад, по улице Рампа, по Шулерштрассе движется тот человек, что не принимается обычным, классифицированным как работник физического или умственного труда, он не мыслится составной частью, предтечей или же геополитической компонентой, он не желает пересмотренного настоящего, нарекаемого какой-нибудь партией или библиографией будущим, это тот самый человек, которому, возможно, придется убивать — в открытом бою или сидя в неизбежной засаде, — его будут пытать и унижать слизняки и шакалы, а начальники доверят ему новый пост, это тот человек, который на жерновах канунов в таком-то уголке света окажется правым или виноватым, для него, для таких, как он, набросок реальности карабкается по лестницам Джайпура, вьется над самим собой в кольце Мебиуса, состоящим из угрей — примиренные аверс и реверс, лента согласия в рыжеволосой ночи, состоящей из людей, звезд, рыб. Образ образов, прыжок, оставляющий позади науку и политику вместе с перхотью, знаменем, языком, примотанным членом, и если неизведанное, то мы покончим с пленением человека, с несправедливостью, с отчуждением, с колонизацией, с дивидендами, с Рейтер и всем прочим; и нет ничего безумного в том, что я здесь взываю к угрю или звезде, нет ничего более материального, диалектического, осязаемого, чем этот чистый образ, который не привязывается к кануну, или предтече, который уходит в своих поисках дальше, чтобы понимать лучше, чтобы сражаться со вздыбленной материей закостенелого изведанного — страны против стран, блоки против блоков.