— Да, женщины на многое способны ради любви, но мужчины не умеют это ценить.

Сказав это, она встала и, не глядя на Вильского, перешла к соседней группе гостей.

В другой раз, когда он развивал перед ней планы строительного товарищества, она прервала его неожиданным вопросом:

— Вы всегда разговариваете с женщинами только об инженерных делах?

— Смотря с какими, — возразил Вильский. — С иными приходится и об искусстве, но это очень скучно.

— Ах, вот как, — заметила она. — Ну что ж, говорите хоть что-нибудь.

Запрокинув голову на спинку кресла и полузакрыв глаза с выражением спокойного восхищения на лице, она выслушивала рассуждения о необходимости асфальтировать фундамент, о водопроводных трубах и газификации жилищ и снова и снова о железных перекрытиях.

Вильский оказался в странном положении. У него была невеста, которую он любил, а он поддерживал знакомство с другой женщиной, к которой его влекло каким-то темным инстинктом. При беседах с пани Вельт он ощущал, как его жилы наливаются чем-то вроде расплавленного олова, но ощущение это никогда не овладевало им надолго.

Иногда, ободренный ее взглядами, он пытался пролепетать что-нибудь о любви, но при первых же намеках взгляд его собеседницы холодел, а губы складывались в брезгливую и презрительную гримасу. Он тотчас переводил разговор на посторонние предметы, и снова все было хорошо.

Вначале эта загадка приводила Вильского в совершенное недоумение, со временем он привык и говорил себе: «Какая жалость, что эта женщина так холодна и способна рассуждать об одних только финансовых и технических материях. Если бы не это, все окружающие были бы без ума от нее, и в первую голову ее собственный муж».

И вот эта-то женщина, по словам Гродского, была без ума от Владислава!

— Не может быть! — пробормотал Вильский, просыпаясь от грез и поднимаясь с качалки. — Пани Вельт создана из мрамора и… банкнотов…

«И все-таки она тебя любила», — шептал голос.