Я не стала ждать, пока он попрощается, и выскользнула из комнаты. Вернулась к себе и выключила свет. В первую минуту я точно ослепла. Потом свет из окон дома напротив стал проникать ко мне в комнату. Я раздвинула шторы и стала смотреть в окно сквозь завесу мелкого дождя.

Дверь приоткрылась, и я услышала голос моего отца:

– Камилла.

Я повернулась и увидела его в проеме двери, почти полностью заполнившего этот проем, подсвеченный теплым, желтоватым светом горевшей в холле лампы.

– Я здесь, пап, – отозвалась я.

– Что ты тут делаешь одна в полной темноте?

– Смотрю на дождик.

– Печальное занятие, – заметил он. – Давай-ка, включи свет, надень одно из своих симпатичных платьиц, поехали, пообедаем где-нибудь вместе.

– Ox, – выдохнула я.

– У мамы болит голова, она собирается лечь в постель, выпив только чаю с тостами. Я подумал, будет здорово, если мы с тобой вдвоем немного развлечемся. Как ты смотришь на это дело?

– Отлично, – сказала я, отойдя от окна и повернув выключатель лампочки на моем письменном столе.

– Даю тебе полчасика, чтобы причипуриться, и поедем.

Он неловко похлопал меня по плечу и вышел из комнаты.

Я пошла в ванную, приняла душ и почистила зубы. Чистить зубы – это мука, потому что у меня стоят металлические шины. Правда, с внешней стороны их уже сняли. Они остались только внутри. Пока я чистила зубы, мама зашла в ванную в розовом бархатном халатике и сказала:

– Камилла, дорогая, когда ты оденешься, зайди ко мне и… О, Боже мой, ты вся вымазалась зубной пастой… Я помогу тебе причесаться, и можешь, если хочешь, воспользоваться моей косметикой.

На ее лице прочитывалась какая-то тревога, и ресницы слегка слиплись, точно она собралась плакать, но потом передумала. Ее светлые волосы рассыпались по плечам и казались даже мягче бархатного халатика.

– Хорошо, Камилла, дорогая?

– Ладно, мам, – сказала я, завинчивая крышку на тюбике с пастой. Но крышечка вырвалась у меня из рук, как противный черный жук, скользнула по мокрой стенке ванны и полетела прямо в решетку слива.