Однако это чисто механическое решение поставленной задачи оказалось совершенно неэффективным; множество случаев, в которых его применение было просто невозможно (это касается как раз и упомянутых выше исключительных фактов), заставило предпринять поиски «чего-то другого»; и вот недавно прошел слух, что какой-то неизвестный гений нашел наконец выход.

Вот послушайте. Некоторое время спустя после всего вышеописанного в одно ясное, позлащенное солнцем утро меж зеленых склонов, засаженных тополями, катилась в повозке, запряженной двумя вороными конями, целая гора из фиалок, белого вереска, венков из чайных роз п незабудок. Дорога вела к месту последнего успокоения в одном из наших пригородов.

Вокруг этого движущегося снопа цветов, превращавшего мрачный катафалк в огромный букет, поблескивали серебром оторочки траурных драпировок, а следом за ним, опережая шага на три длинную процессию провожающих и экипажей, шагал с обнаженной головой, спрятав лицо в платок, — кто бы вы думали? — сам Жюст Ромен собственной персоной! И для него пришел черед испытать горе: в течение каких-то суток его жена, его прелестная жена отошла в мир иной…

Идти за гробом нежно любимой жены было, конечно, в глазах света поступком неподобающим. Но Жюст Ромен в этот час меньше всего думал о свете. Ведь всего пять месяцев, как началось его супружеское счастье, и вот он уже видит почившей свою незаменимую, свою лучшую половину, свою страстно любящую подругу! Увы! О, эта жизнь, не сулящая ему отныне никаких утешений — не следовало ли ему уйти из нее тоже? Горе до того помутило рассудок инженера, что даже его деятельность на благо общества казалась ему теперь не заслуживающей ничего, кроме горькой усмешки. Что ему мосты и дороги! Нервный от природы, он испытывал яростную боль при мысли об утраченных навеки радостях. И его горе усугублялось, растравлялось всей окружавшей его торжественностью, даже местом, которое он имел честь во всем этом занимать: на расстоянии от всех прочих, сразу позади изысканной и роскошной погребальной колесницы, из-за чего казалось, что величие Смерти падает отраженным светом на него и на его страдание, «поэтизируя» и то и другое.