– Очень уж шумливые у вас детки, – сказал кондуктор.

– Что правда, то правда, брат.

– А ты что, не можешь ничего сказать им, что ли? – сердито обернулась к Шанкару жена. – Разве тебя это не касается? С самого утра смотрю, как они на головах ходят и слушать ничего не хотят, а ему и дела нет!

– Не хочу-у-у в Чаупа-а-ати, – ныл Ранджан, – в зоопа-а-арк хочу-у-у… Не хочу-у в Чаупа-а-ати… в зоо-па-а-арк хочу-v-y…

– Остановите, пожалуйста, автобус, – сказал Шанкар, обращаясь к кондуктору.

В зоопарке росли привезенные из Африки деревья, за решетками больших клеток лежали львы, на просторных огороженных лужайках паслись жирафы, важно расхаживали страусы. Были здесь звери из Бирмы, бенгальские пантеры, бурые медведи из Кашмира, в водоемах лежали и ползали крокодилы, повсюду летали голуби с ярким оперением, печально стояли похожие на клерков верблюды, без умолку, словно завзятые ораторы, болтали попугаи, лежали, развалившись, как эмиры, толстобрюхие кабаны.

Зацепившись хвостом за перекладину, качались на трапециях черно-бурые павианы из штата Уттар Прадеш. Были здесь и бесхвостые обезьяны с Танганьики, про которых говорят, что если бы человек отличался от обезьяны только отсутствием хвоста, то людей тоже можно было бы засадить в клетку. В одном углу клетки сушила на солнце свою длинную золотистую шерсть горилла.

Ранджан бросил ей земляной орех, но горилла не обратила на него никакого внимания. Она сидела в высокомерной, безразличной ко всему позе, лишь изредка мигая своими голубыми глазами.

– Все обезьяны едят земляные орехи, почему она не хочет? – спросил мальчик у отца.

– У нее, наверно, живот болит, – ответил Шанкар. – А может быть, она принадлежит к какой-нибудь чистой благородной касте и не может брать орехи из рук какого-то черного мальчика.

– Ишь какая, – презрительно сказал Ранджан и отошел от клетки.