Но Дорис не унималась.

— Кто она, ты знаешь?

— Здешняя, из деревни.

Они дошли до корта. Гай пошел к сетке проверить, туго ли натянута, и на ходу оглянулся. Женщина стояла все там же. Глаза их встретились.

— Мне подавать? — спросила Дорис.

— Да, ведь мячи у тебя.

Он играл очень плохо. Обычно он давал ей очко вперед и обыгрывал ее, сегодня же она выигрывала без труда. И молчал. Обычно от него было много шума — он все время что-то выкрикивал, ругал себя, когда мазал по мячу, подтрунивал над ней, когда она не успевала отбить его подачу.

— Распустились, молодой человек! — крикнула она.

— Ничего подобного.

Он стал бить сильнее, снова и снова посылая мяч в сетку. Никогда еще она не видела у него такого свирепого лица. Неужели он так злится на себя за то, что плохо играет? Стемнело, они пошли домой. Женщина стояла на том же месте и проводила их таким же непроницаемым взглядом.

Шторы на веранде были подняты, на столике между двумя шезлонгами стояли бутылки и содовая вода. В этот час они обычно выпивали — впервые за день, и Гай смешал два бокала джина с сахаром и содовой. Река широко раскинулась у их ног, на дальнем берегу джунгли уже окутывала таинственность близкой ночи. Туземец, стоя на носу своей лодки, греб двумя веслами против течения.

— Я играл бездарно, — сказал Гай, нарушая молчание. — Что-то я неважно себя чувствую.

— А может, у тебя температура поднялась?

— Нет, что ты. Завтра буду как огурчик.

Стало совсем темно. Громко квакали лягушки, время от времени коротко вскрикивала ночная птица. Светляки носились по веранде, поблескивали в деревьях, как крошечные свечи на рождественских елках. Дорис послышался легкий вздох. Это вызвало в ней смутную тревогу. Гай всегда был такой веселый.

— Что с тобой, милый? — спросила она мягко. — Расскажи мамочке.