«Вам следует знать, что Кейт тяжело больна, — сказал я. — У нее чахотка, и на зиму ей необходимо уехать, иначе она умрет».

«С чего вы взяли?» — спросил он.

В голосе его не было удивления, и я задался вопросом: то ли он догадывался о болезни дочери, то ли ему было на это плевать, до того закоснел он в своем эгоизме. Я сослался на доктора Хобли.

«Двадцать лет назад он сказал, что мне не протянуть и года, — ответил мистер Добернун. — Он просто истеричная баба. Кейт здоровее вас».

«Если хотите, я привезу доктора из Ливерпуля».

«Врачи всегда поддерживают друг друга. Незнакомый доктор только напугает Кейт».

Я понял — он не даст убедить себя в том, что дочь нуждается во врачебной помощи, и взял более резкий тон.

«Мистер Добернун, — сказал я, — если дочь умрет, ее смерть будет на вашей совести».

Его усталое, исхудавшее лицо вдруг ожесточилось — такого взгляда я что-то не помнил, — и в его глазах я прочел железную твердость.

«Мне осталось всего полгода. Умру — пусть делает, что хочет. "После нас хоть потоп"».

Жестокий эгоизм калеки лишил меня дара речи. Несчастная женщина принесла ему в жертву молодость, надежду стать женой и матерью, теперь же он покушался на ее жизнь. И она была готова отдать эту жизнь.

Мистер Добернун прожил на четыре месяца дольше, чем предсказал, — телеграмму о его смерти я получил осенью. Ее прислал доктор Хобли и попросил меня безотлагательно приехать в Уэстморленд.

Я приехал, и больше всего меня поразила перемена в мисс Добернун. За последние месяцы ей здорово досталось, и страшный недуг просто бросался в глаза. Она исхудала, осунулась, в волосах появилось много седины, она беспрерывно кашляла. С прошлой нашей встречи она постарела лет на десять, ей было не более сорока, но выглядела она почти старухой.

«Мисс Добернун ужасно изменилась, — поделился я с доктором. — Что скажете?»

«Она умирает, мистер Эддишо, — ответил он. — Год — вот все, что ей осталось».