Из-за него ей суждено было покинуть родину, любимых родителей и ласковых сестер – все радости и красоты ее бедной страны. Если бы она не оставила свой народ, это пришлось бы сделать ему, а герцог не должен оставлять свой народ – так говорил ей на прощание отец, и слова его Анна вновь и вновь, день за днем, мысленно повторяла, иначе бы она умерла у британцев от одиночества и тоски. А так она могла жить среди них. Ибо если она за юного герцога отправилась на чужбину, то он за нее остался на родине – он был ее родиной, он был ее свободой; ее истин­ная жизнь была не здесь, среди этого чужого, жестокого народа, ее истинной жизнью стала жизнь юного герцога, – а уж об этой-то своей собственной жизни она ведь могла знать правду? И если люди не давали ей ответа, то море не станет ничего скрывать от нее: море – это суд, море – это почти Бог. И Анна де Витре вся обратилась в слух.

От неподвижной воды не исходило ни звука. Корабли покоились на морской глади, словно мертвые черные лебеди; казалось, будто они вмерзли в воду, как в лед. Никогда еще Анна не видела море таким тихим – можно было и в самом деле подумать, что оно спит. Но море не спало, как полагали эти британцы, оно лишь молчало, как молчит Бог, когда нам кажется, что Он спит. А если Бог долго молчит, значит, Он вот-вот что-то скажет. И Анна слушала.

И вдруг ей почудилось, будто у носа корабля раздался звук, похожий на тихий всплеск волны, – море словно отверзло уста. И когда Анна поднялась – ведь ответ моря надлежит принимать стоя, – она увидела темный силуэт мужчины, словно вынырнувшего из пучины подобно обитателям морских глубин. Она услышала короткий приглушенный клич, такой, каким у нее на родине мореходы извещают о том, что хотят пристать к берегу или к другому кораблю, а через миг она увидела и лодку и узнала человека в ней: то был Бюдок.

Это очень огорчило Анну, так как появление Бюдока помешало ей слушать море: Бюдок был перебежчиком и изменником.