– Постойте, постойте, господа! Вы меня этим оскорбляете, – заявил Владимир Николаевич.

– Господа, не оскорбляйте его недоверием. Это нехорошо! – заявила Щепетович, сидевшая около Бежецкого.

– Так не молчать же всем из-за того, что вы оскорбляетесь, – возразила громко Крюковская, окинув ее злым взглядом, – дело важнее вас.

Бежецкий с ненавистью посмотрел на нее.

– Правда! Правда, Надежда Александровна! – закричал Сергей Сергеевич.

– Мы верных отчетов требуем, – вступился Городов.

– И вы обязаны их дать, – в упор сказала Владимиру Николаевичу Крюковская.

– Имеем на то право! – высказался Чадилкин.

– Юридическое право, – подтвердил Михаил Николаевич.

– Имеем право, имеем право! – послышались крики.

– Конечно, имеете, и требуйте, господа! – обратилась к собранию Надежда Александровна.

– Требуем! Требуем! – раздались крики.

– Вам что до других за дело? Не мешайтесь в историю, – прошипел сквозь зубы, обращаясь к ней Владимир Николаевич.

– Я о деле говорю, – каким-то неестественным голосом крикнула она, – оно мне дороже всего. Напрасно думаете, что я уж и на это права не имею и разум настолько потеряла, что и об искусстве забыла. Оно для меня выше всего и, конечно, выше ваших личных интересов.

– Да, дело выше личностей! – подтвердил Сергей Сергеевич.

– А у нас о нем не думают. Я один только думаю, – кричал Городов.

– Да никто не думает и даже те, кто управляет. Это для общества постыдно, господа! – крикнула снова Крюковская.

– Надо это изменить, господа! – заявил вышедший вперед Исаак Соломонович. – Общественное благосостояние выше всего, и требует…

Он не успел договорить, как его перебила Лариса Алексеевна.

– Исаак Соломонович! На пару слов.

Они отошли в сторону и стали разговаривать вполголоса.

– Да, господа, пора нам опомниться наконец. Что делаем, мы деятели деятели «общества поощрения искусств»? Что мы поощряем?