— Не беспокойтесь, дядюшка. Я буду точен, как щипчики для бровей.

— Я не потниму тяшесть, — пробормотал старый Йорпи, — пока снак не путет. Не песпокойтесь.

— Мой мальчик, — произнес дядюшка, возводя глаза к небу, и черты его озарились светом подлинного благородства. — Пробил час — тот заветный час, предвкушение которого укрепляло меня долгие десять лет мучительной безвестности. Слава тем слаще, чем позже она приходит, и убеленному сединами старцу она подобает более, нежели такому юноше, как ты. Вседержитель, я славлю Тебя и Твои дела!

Он склонил свою почтенную голову, и — клянусь жизнью — что-то похожее на дождевую каплю скатилось с моей щеки и упало в речную заводь.

— Поворачивайте!

Мы стали поворачивать.

— Еще немного!

Мы повернули еще немного.

— Еще немно-ожечко!

Мы повернули еще немно-ожечко.

— Еще немно-ожечко, совсем чуть-чуть!

Собрав остатки сил, мы повернули еще немно-ожечко, совсем чуть-чуть.

Все это время дядюшка стоял, согнувшись, и старался заглянуть под низ ящика — туда, где лежали свернувшиеся анаконды и кобры, однако машина уже достаточно глубоко увязла в иле, и он ничего не мог увидеть.

Тогда дядюшка выпрямился и, по щиколотку в тине, решительно обошел вокруг ящика, лучась довольством и не выказывая ни малейшей тревоги или озабоченности.

Впрочем, было ясно, что произошла какая-то неполадка. Но поскольку я продолжал оставаться в полном неведении относительно устройства таинственного аппарата, то и не мог сказать наверняка, в чем именно заключалась неисправность и какие меры должны были быть приняты к ее устранению.

Снова, на этот раз еще медленнее, дядюшка обошел ящик: заметно было, что он борется с нарастающим раздражением, но все-таки не теряет надежды.

Все свидетельствовало о том, что предполагаемый эффект так и не наступил. Я был совершенно уверен, что уровень воды у моих ног нисколько не понизился.