Мюриэл заговорила с Викерсом.

— Ты на велосипеде? — спросила она неприятным, собственническим, интимным тоном, который делает присутствие третьего человека совершенно неуместным.

— Да… Я немного опаздывал, — ласково ответил Викерс. Смысл его слов был неважен, главное было в ласке.

— Очень грязно?

— Да, вроде бы — но не грязнее, чем вчера.

Мершам вытянулся во весь рост, почти совсем закрыв глаза, и его изящные белые руки свисали с подлокотников, словно белоснежные горностаи — с веток. Ему стало интересно, сколько еще Мюриэл выдержит это сюсюканье с возлюбленным. Вскоре она завела разговор, вовсе не касавшийся Мершама. Они с Викерсом принялись обсуждать его квартирную хозяйку.

— Тебе же она не нравится, правда? — выпытывала Мюриэл, многозначительно смеясь, поскольку тень неприязни к другим женщинам еще ярче высвечивала его любовь к ней.

— Ну, не могу сказать, чтобы она мне нравилась.

— И почему это всякий раз, не проходит полугода, как ты ссоришься со своими хозяйками? Наверно, с тобой трудно ужиться.

— Нет, ничего подобного. Просто они все одинаковые, сначала пироги да варенье, а потом черствый хлеб.

Он произнес это с важностью, словно изрек непреложную истину. Время от времени у Мершама подрагивали веки. В конце концов Мюриэл повернулась к нему.

— Мистеру Викерсу не нравятся съемные квартиры, — проговорила она.

Мершаму стало ясно, что в этом кроется причина, по которой Викерс хочет жениться на Мюриэл; но он знал, что если жених не ладит с домохозяйками, то с женой тоже вскоре перестанет ладить, поэтому многозначительно поглядел на Мюриэл и протянул: