Он вошел раскрасневшийся, в хорошем расположении духа, с видом самодовольства, ощущавшегося в его подвижной фигуре. Она неуклюже зашевелилась. Приближение приостановилось.

— В чем дело? — спросил он с легким нетерпением в голосе. — Тебе нехорошо?

Для нее это была пытка.

— Нет, ничего, — ответила она.

Его темно-карие глаза исполнились недоумения и гнева.

— В чем дело? — произнес он.

— Ни в чем.

Он несколько раз прошелся по комнате и с упрямым видом остановился, глядя в окно.

— Ты на кого-то наткнулась? — спросил он.

— Ни на кого, кто меня знает, — ответила она.

У него задергались руки. Он выходил из себя, оттого что она совершенно не замечала его присутствия, как если бы его вообще не существовало. Не в силах сдерживаться долее, он наконец, обернувшись к ней, спросил:

— Тебя что-то расстроило, что ли?

— Нет, отчего? — сказала она без всякого выражения. Для нее он существовал только как раздражитель.

Гнев его возрастал, раздувая на шее вены.

— Так кажется, — сказал он, сделав усилие, чтобы не выказать гнева, поскольку он выглядел беспричинным, Удалившись, он спустился вниз. Она неподвижно сидела на кровати и теми остатками чувств, что сохранились в ней, испытывала неприязнь к нему за то, что он терзает ее. Время шло. До нее доносился запах обеда — накрывали на стол, — дым трубки мужа из сада. Но она не могла пошевелиться. В ней не было жизни. Раздался звон колокольчика. Она услышала, как он вошел в дом. Потом вновь поднялся по лестнице. С каждым шагом сердце ее сжималось. Он распахнул дверь.

— Обед на столе, — сказал он.