— Не оборачивайтесь. Еще не поздно уйти. Вы здесь чужой. Если это откроется, последствия будут ужасны.

Фридолин в испуге замер. Первую секунду он был близок к мысли внять предупреждению. Однако любопытство, соблазн и, прежде всего, гордость были сильнее любых опасений. И он, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой.

Голос сзади него зашептал:

— Мне жаль вас.

Теперь он обернулся. Сквозь маску виднелся блестящий алый рот, темные глаза внимательно смотрели на него.

— Я остаюсь, — сказал он героическим тоном, о существовании которого у себя ранее не подозревал, и снова отвернулся. Чудесное пение нарастало, но музыка зазвучала по-новому: теперь это была уже не церковная музыка, по пышности и буйству это скорее походило на бурную оргию. Фридолин заметил, что все монашки исчезли, и в зале остались одни монахи. Между тем, пение тоже зазвучало по-другому: мрачную строгость сменили нарастающие трели радости и ликования, вместо возвышенного органа дерзко вступило фортепиано, и Фридолин тут же узнал сильную и волнующую игру Нахтигалла. И женский голос, ранее столь благородный, перешел в последний, пронзительный, похотливый крик, словно стремящийся сквозь крышу все выше — в бесконечность. Внезапно двери слева и справа распахнулись, и Фридолин заметил в углу темную фигуру Нахтигалла за роялем. А в центре соседней залы, освещенные ослепительным светом, неподвижно стояли женщины — абсолютно нагие. Темные покрывала скрывали лишь их головы и плечи, а на лицах у всех были черные маски. Взгляд Фридолина жадно блуждал по стройным и пышным, нежным и откровенным цветущим телам. Взгляд под каждой маской лучился манящим светом.

Но каждая из этих женщин оставалась волнующей загадкой, скрытой под черной маской. В невыразимом восторге смотрел Фридолин на них и чувствовал, как в нем поднимается волна мучительного желания. Все остальные, вероятно, чувствовали тоже самое.