Он стучался, кричал — карета продолжала ехать дальше; пытался открыть двери — справа, слева — они не поддавались, а его крики тонули в стуке колес и завывании ветра. Карету начало трясти, она ехала с горы все быстрее и быстрее, и Фридолин, объятый страхом, уже был готов разбить одно из окон, как вдруг карета остановилась. Обе двери одновременно открылись, словно подчиняясь некоему механизму, иронично предлагая Фридолину выбрать между правой и левой. Он выпрыгнул из кареты, двери захлопнулись и, нимало не заботясь о дальнейшей судьбе Фридолина, экипаж тронулся, чтобы через несколько минут раствориться в темноте.

Ветер гнал облака по нахмуренному небу. Снег внизу слабо светился в темноте. Фридолин стоял один, в распахнутой шубе поверх костюма монаха, на голове — шляпа пилигрима, и на душе у него было скверно. Неподалеку была видна широкая улица. Процессия тускло горящих фонарей указывала направление к городу. Однако Фридолин пошел прямо, срезая дорогу, по уже сильно подтаявшему заснеженному полю, чтобы как можно скорее оказаться среди людей. С промокшими насквозь ногами он вышел в узкий почти не освещенный переулочек и некоторое время шагал меж высоких дощатых заборов, меланхолично поскрипывавших на ветру. На следующем перекрестке Фридолин свернул в более широкий переулок, где маленькие бедные дома чередовались с пустырями. Часы на башне пробили три. Кто-то шел Фридолину навстречу — в короткой куртке, руки в карманам брюк, голова втянута в плечи, а шляпа глубоко надвинута на лоб. Фридолин остановился, словно готовясь к нападению, однако бродяга неожиданно повернулся и бросился бежать. «Что это значит?» — спросил себя Фридолин и вспомнил про костюм, в котором, должно быть, выглядит довольно жутко. Он снял шляпу пилигрима, застегнул шубу, из-под которой виднелась свисающая до земли монашеская ряса. Доктор снова свернул за угол и вскоре вышел на широкую улицу, мимо него прошел по-деревенски одетый человек и приветствовал его, как приветствуют священников.