Прибыв на место, они подумали, что ошиблись. Серые всклокоченные кустарники душили дорожки парка, пруды заросли. Опрокинутые скульптуры валялись в высокой траве. Гигантский корень пророс сквозь дно бассейна, выложенное золотой мозаикой. На последних сохранившихся ветвях дуба повис каркас гондолы. От замка остались лишь куски стен с зияющими окнами и полуразрушенными барельефами. Здесь, в развалинах, гнездилась целая стая птиц, которые с приближением непрошеных гостей, громко крича, поднялись в воздух. Что касается поселка счастливых людей, то он превратился в скопище разношерстных убогих лачуг с провалившимися крышами, сорванными с петель дверями и кучами нечистот высотой в человеческий рост повсюду. Средь этого запустения бродили истощенные, дрожащие, одетые в лохмотья личности. Взгляд у них был неподвижен, и глаза блестели, как у наркоманов.

Филантроп и изобретатель заметили сидящего на обочине дороги старика, который с жадностью поедал желуди. Это был Бравур.

— Эй, Бравур! — окликнул его Ахилл Дюпон-Марианн.

Но Бравур не узнал запоздалых путешественников.

— Кто вы? — спросил он.

— Я ваш филантроп,— ответил Ахилл Дюпон-Марианн.— Ваш благодетель…

Бравур покачал головой с обожженным солнцем лицом, изборожденным морщинами. Седые космы рассыпались у него по плечам. Взгляд был волчий.

— Здесь я филантроп и только я,— сказал он.— Если вы хотите сесть за мой стол, прошу вас. Отведайте, пожалуйста, фаршированной утки…

И он протянул в горсти несколько желудей.

— А может быть,— продолжал он,— вы предпочитаете полюбоваться пейзажем? Вот замок и лестница в три витка. Я сплю в кровати Наполеона I и Феликса Фора. Из моего окна открывается вид на парк с его скульптурами и купами деревьев, обрезанными в форме кофейника. Все это я заслужил, ибо я творю добро денно и нощно…